Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных
умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать
не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Увы! теперь и дни, и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Всё полно им; всё деве милой
Без
умолку волшебной силой
Твердит о нем. Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей
не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест.
Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ
умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит — и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их
не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.
На миг
умолкли разговоры;
Уста жуют. Со всех сторон
Гремят тарелки и приборы,
Да рюмок раздается звон.
Но вскоре гости понемногу
Подъемлют общую тревогу.
Никто
не слушает, кричат,
Смеются, спорят и пищат.
Вдруг двери настежь. Ленский входит,
И с ним Онегин. «Ах, творец! —
Кричит хозяйка: — наконец!»
Теснятся гости, всяк отводит
Приборы, стулья поскорей;
Зовут, сажают двух друзей.
— Батюшка, испейте, — шептал он, бросаясь к нему с графином, — авось поможет… — Испуг и самое участие Порфирия Петровича были до того натуральны, что Раскольников
умолк и с диким любопытством стал его рассматривать. Воды, впрочем, он
не принял.
— Молчи-и-и!
Не надо!.. Знаю, что хочешь сказать!.. — И больной
умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню…
С ним из окна в окно жил в хижине бедняк
Сапожник, но такой певун и весельчак,
Что с утренней зари и до обеда,
С обеда до́-ночи без
умолку поёт
И богачу заснуть никак он
не даёт.
Одни считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что
не сыпались с языка ее ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе: говорила она мало, и то свое,
не важное — и ее обходили умные и бойкие «кавалеры»; небойкие, напротив, считали ее слишком мудреной и немного боялись. Один Штольц говорил с ней без
умолка и смешил ее.
При пилюлях Сергея Ивановича все засмеялись, и в особенности громко и весело Туровцын, дождавшийся наконец того смешного, чего он только и ждал, слушая разговор. Степан Аркадьич
не ошибся, пригласив Песцова. С Песцовым разговор умный
не мог
умолкнуть ни на минуту. Только что Сергей Иванович заключил разговор своей шуткой, Песцов тотчас поднял новый.
— Я
не играл… — начал было Аркадий и
умолк. Он чувствовал, что слезы приступали к его главам, а ему
не хотелось заплакать перед своим насмешливым другом.
Павел Петрович
умолк. «Теперь уйдет», — думала Фенечка, но он
не уходил, и она стояла перед ним как вкопанная, слабо перебирая пальцами.
Николай Петрович
умолк, а Аркадий, который начал было слушать его
не без некоторого изумления, но и
не без сочувствия, поспешил достать из кармана серебряную коробочку со спичками и послал ее Базарову с Петром.
Одинцова ничего
не сказала, и Базаров
умолк. Звуки фортепьяно долетели до них из гостиной.
Базаров
умолк и стал ощупывать рукой свой стакан. Анна Сергеевна подала ему напиться,
не снимая перчаток и боязливо дыша.
Ермолай
не возвращался более часу. Этот час нам показался вечностью. Сперва мы перекликивались с ним очень усердно; потом он стал реже отвечать на наши возгласы, наконец
умолк совершенно. В селе зазвонили к вечерне. Меж собой мы
не разговаривали, даже старались
не глядеть друг на друга. Утки носились над нашими головами; иные собирались сесть подле нас, но вдруг поднимались кверху, как говорится, «колом», и с криком улетали. Мы начинали костенеть. Сучок хлопал глазами, словно спать располагался.
Лукерья
умолкла, а я с изумлением глядел на нее. Изумляло меня собственно то, что она рассказ свой вела почти весело, без охов и вздохов, нисколько
не жалуясь и
не напрашиваясь на участие.
Так же, казалось, он
не замечал и того, что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки
умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного.
Что касается меня, я нашел много живости и разговоров на обедах; недоверия
не заметил: все кушают с большою доверчивостью и говорят без
умолку.
Наконец он
не выдержал. В одну темную ночь, когда
не только будочники, но и собаки спали, он вышел, крадучись, на улицу и во множестве разбросал листочки, на которых был написан первый, сочиненный им для Глупова, закон. И хотя он понимал, что этот путь распубликования законов весьма предосудителен, но долго сдерживаемая страсть к законодательству так громко вопияла об удовлетворении, что перед голосом ее
умолкли даже доводы благоразумия.
Смердяков все выспрашивал, задавал какие-то косвенные, очевидно надуманные вопросы, но для чего —
не объяснял того, и обыкновенно в самую горячую минуту своих же расспросов вдруг
умолкал или переходил совсем на иное.
Миусов
умолк. Произнеся последние слова своей тирады, он остался собою совершенно доволен, до того, что и следов недавнего раздражения
не осталось в душе его. Он вполне и искренно любил опять человечество. Игумен, с важностью выслушав его, слегка наклонил голову и произнес в ответ...
О, я
не смею повторять подробностей, вы их только что слышали: тут честь, тут самоотвержение, и я
умолкаю.
Он вдруг
умолк и как бы задумался. Слова были странные. Отец Иосиф, свидетель вчерашнего земного поклона старца, переглянулся с отцом Паисием. Алеша
не вытерпел.
Он
не бранил,
не сказал больше ни одного «страшного» слова… «Громы»
умолкли…
Бабушка глядела в сторону и грустно молчала. Райский, держа двумя средними пальцами вилку, задумчиво ударял ею по тарелке. Он тоже ничего
не ел и угрюмо молчал. Только Марфенька с Викентьевым ели все, что подавали, и без
умолку болтали.
— Нет, — начал он, — есть ли кто-нибудь, с кем бы вы могли стать вон там, на краю утеса, или сесть в чаще этих кустов — там и скамья есть — и просидеть утро или вечер, или всю ночь, и
не заметить времени, проговорить без
умолку или промолчать полдня, только чувствуя счастье — понимать друг друга, и понимать
не только слова, но знать, о чем молчит другой, и чтоб он умел читать в этом вашем бездонном взгляде вашу душу, шепот сердца… вот что!
Вера
умолкала,
не смея настаивать. «
Не берет! — думала она, — презирает…»
Ему отчего-то было тяжело. Он уже
не слушал ее раздражительных и кокетливых вызовов, которым в другое время готов был верить. В нем в эту минуту
умолкла собственная страсть. Он болел духом за нее, вслушиваясь в ее лихорадочный лепет, стараясь вглядеться в нервную живость движений и угадать, что значило это волнение.
Только из этого никак
не следует, что Божество в абсолютной трансцендентности Своей телесно, хотя одинаково недопустимо и обратное утверждение: здесь должна
умолкнуть мысль и сомкнуться уста, ум стать не-думанием, а душа не-чувствием.
Но тем с большей решительностью притязаниям «гнозиса» [Гнозис — в пер. с греч. означает «знание», «познание», здесь: вообще наука.], нисколько он хочет заместить собой триединство веры, надежды и любви, должно противопоставляться смирение верующей любви, которая одна «никогда
не престанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки
умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8).
Про Абсолютное нельзя сказать, что Оно есть, как и нельзя сказать, что Его нет: здесь
умолкает в бессилии человеческое слово, остается только молчаливый философско-мистический жест, одно отрицание, голое
НЕ.
Потом опять
умолк, опять являлся капризным, недовольным, раздраженным, опять тяготел над московским обществом и опять
не покидал его.
Проповедник
умолк; но мичман поднялся в моих глазах, он с таким недвусмысленным чувством отвращения смотрел на взошедшую депутацию, что мне пришло в голову, вспоминая проповедь его приятеля, что он принимает этих людей если
не за мечи и кортики сатаны, то хоть за его перочинные ножики и ланцеты.
Глубоко грустная нота постоянно звучала в ее груди; вполне она никогда
не исключалась, а только иногда
умолкала, поглощенная светлой минутой жизни.
Даже Хиония Алексеевна — и та почувствовала некоторый священный трепет при мысли, что имела счастье обедать с миллионером; она, правда, делала несколько попыток самостоятельно вступить в разговор с Приваловым, но,
не встречая поддержки со стороны Марьи Степановны, красноречиво
умолкала.
В сущности, он и
не доверялся никогда; он рассчитывал на генерала, чтобы только как-нибудь войти к Настасье Филипповне, хотя бы даже с некоторым скандалом, но
не рассчитывал же на чрезвычайный скандал: генерал оказался решительно пьян, в сильнейшем красноречии, и говорил без
умолку, с чувством, со слезой в душе.
Сказав это, Коля вскочил и расхохотался так, как, может быть, никогда ему
не удавалось смеяться. Увидав, что князь весь покраснел, Коля еще пуще захохотал; ему ужасно понравилась мысль, что князь ревнует к Аглае, но он
умолк тотчас же, заметив, что тот искренно огорчился. Затем они очень серьезно и озабоченно проговорили еще час или полтора.
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же
умолк под грозным взглядом своей супруги, но
умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он
не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь
не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
Бурмакин был наверху блаженства. Он потребовал, чтоб невеста его
не уезжала в аббатство, и каждый день виделся с нею. Оба уединялись где-нибудь в уголку; он без
умолку говорил, стараясь ввести ее в круг своих идеалов; она прислонялась головой к его плечу и томно прислушивалась к его говору.
— Надо помогать матери — болтал он без
умолку, — надо стариково наследство добывать! Подловлю я эту Настьку, как пить дам! Вот ужо пойдем в лес по малину, я ее и припру! Скажу: «Настасья! нам судьбы
не миновать, будем жить в любви!» То да се… «с большим, дескать, удовольствием!» Ну, а тогда наше дело в шляпе! Ликуй, Анна Павловна! лей слезы, Гришка Отрепьев!
По обыкновению, речь Степана
не отличается связностью, но он без
умолку продолжает болтать все время, покуда карета ползет да ползет по мостовнику. Наконец она у церкви поворачивает вправо и рысцой катится по направлению к дому. Дети крестятся и спешат на парадное крыльцо.
В спокойном духе горячась,
Так иногда средь нашей сцены
Плохой питомец Мельпомены,
Внезапным свистом оглушен,
Уж ничего
не видит он,
Бледнеет, ролю забывает,
Дрожит, поникнув головой,
И заикаясь
умолкаетПеред насмешливой толпой.
Но, други, девственная лира
Умолкла под моей рукой;
Слабеет робкий голос мой —
Оставим юного Ратмира;
Не смею песней продолжать:
Руслан нас должен занимать,
Руслан, сей витязь беспримерный,
В душе герой, любовник верный.
Упорным боем утомлен,
Под богатырской головою
Он сладостный вкушает сон.
Но вот уж раннею зарею
Сияет тихий небосклон;
Всё ясно; утра луч игривый
Главы косматый лоб златит.
Руслан встает, и конь ретивый
Уж витязя стрелою мчит.
— Я желала… — начала Ася, стараясь улыбнуться, но ее бледные губы
не слушались ее, — я хотела… Нет,
не могу, — проговорила она и
умолкла. Действительно, голос ее прерывался на каждом слове.
Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он
умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху, и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза,
не обращать внимания и ждать, когда все кончится.
Кончался этот спор всегда тем, что и я и Олеся
умолкали не без внутреннего раздражения друг против друга.
Да и
не до того нам было; мы говорили без
умолку, потому что было о чем, так что я, например, на исчезновение Марьи совсем почти и
не обратил внимания; прошу читателя и это запомнить.
— Постойте! — проговорил он вдруг,
умолкая и подымая кверху палец, — постойте, это… это… если только
не ошибусь… это — штуки-с!.. — пробормотал он с улыбкою маньяка, — и значит, что…
Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого
не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас
умолк на братской перекличке?
Кто
не пришел? Кого меж вами нет?
— Я волнуюсь, — сказала Екатерина Ивановна и закрыла руками лицо, — но вы
не обращайте внимания. Мне так хорошо дома, я так рада видеть всех и
не могу привыкнуть. Сколько воспоминаний! Мне казалось, что мы будем говорить с вами без
умолку, до утра.